Теперь, впрочем, не то. Если не считать неизбежной дорожной пыли, уже до колен покрывшей ноги слона, он блещет чистотой и достоинством, как поднос для сбора пожертвований, и погонщик, пока еще не облаченный в яркие индийские одежды, радует глаз свежестью нового рабочего платья, за которое с него то ли по забывчивости, то ли по великодушию и денег не взяли. Скорчившись в той ямке, где шея переходит в могучее туловище, ловко направляя ход слона с помощью своей заостренной палочки — легких ли ее прикосновений, карающих ли уколов, оставляющих вмятинки на грубой коже, погонщик субхро, он же белый, готовится стать вторым или третьим по значению персонажем этой истории, ибо первым и главным по естественному праву будет, само собой разумеется, слон соломон, а уж следом, состязаясь на этой стезе, то уступая сопернику, то вырываясь вперед — помянутый субхро и эрцгерцог. Однако вот в эту самую минуту решающий голос — вдобавок еще певучий и звучный — принадлежит именно субхро. Оглядев караван от головы к хвосту, он замечает в нем известный непорядок, этакую нестройность рядов, объясняемую и отчасти извиняемую разносоставленностью его элементов, ибо слон, лошади, мулы и волы, равно как и те, кто следует в пешем строю, движутся собственным аллюром, столь же естественным, сколь и вынужденным, поскольку стало ясно, что в этом путешествии караван будет идти со скоростью самых тихоходных его элементов, то бишь волов. Волы, внезапно озаботясь, говорит субхро, волы-то где. Нет и намека на них, как и на тяжелый воз, который они тащат, бочку с водой и провиант. Ни намека, ни следа. Отстали, подумал погонщик, успокаиваясь, делать нечего, придется подождать.